Category: производство

Красноводск 80-х годов. Краткие сюжеты воспоминаний



                                                                                                                               Памяти АМЗ, друга и коллеги

1) Аэропорт. Когда впервые подлетаешь к Красноводску, то внизу расстилается пустыня-степь с множеством пересекающихся и разъезжающихся в разные стороны дорог. Интересное зрелище – разноцветный залив Кара-Бугаз. В первые перелеты видно было, как Каспийское море вбрасывало свои воды в залив, испаряющий морскую воду и концентрирующий сульфаты и прочие соли, и тем самым как-будто понижающий уровень моря. Для простоты решения вопроса засыпали бульдозерами каспийский ручей, создав дамбу, так и не построив шлюз, чтобы менять степень оттока. Потом уже, через несколько лет, когда приморские земли стало конкретно затапливать, просто разрыли дамбу и пустили воду в обезвоженный Кара-Бугаз.
После посадки самолет еще полчаса с лишним добирается до стоянки, а из окна видно, как рядом с посадочной полосой врыты капониры, в которых прячутся военные самолеты. Аэропорт находится наверху, а город у подножья красной горы, поэтому всегда видно как военные самолеты сначала, расправив крылья, покидают гору, а затем, постепенно прижимая их к телу, показывают свою переменную стреловидность.
Аэровокзал Красноводска сначала поразил нас своей простотой, двухэтажное здание для инженерных служб и небольшой деревянный сарайчик типа зала ожидания. Имелись достаточно прочные, сваренные из труб, проходы на территорию поля, в которых проходила проверка багажа. Такую глубокую проверку мы, командируемые из многих городов Союза, здесь встречали впервые. Проверяли здесь всё, раскрывались чемоданы, сумки, портфели, вытаскивались вещи, или сама проверяющая с цепким неподкупным взглядом бесцеремонно рылась, выискивала из нашего скарба что-то, рассматривала, думала и снова бралась за новую вещь. Сначала мы думали, что только к нам, командированным такое отношение, потом увидели, что всех проверяют по полной программе. Всегда было интересно, как вытаскивалась книга и перелистывалась по листику, а мы везли собой несколько купленных томиков художественной литературы. Наши ребята всегда советовали ей читать побыстрей, а в следующий раз взять парочку одинаковых книжек, а одну ей, в подарок. Да, не понимали мы многого из-за своей полной темноты, гораздо позднее узнав, что Красноводск был одной из перевалочных баз всевозможных наркотиков, поэтому и шли такие, на наш взгляд, странные проверки.
Рейсы из Красноводска проводились не только европейские города Союза, но по городам Туркмении и Средней Азии. Поэтому среди пассажиров много казахов, туркменов, узбеков и азербайджанцев. Особенно было интересно смотреть на семьи туркменов, когда впереди шествовал глава семьи в сапогах, несмотря на страшную жару, и, в основном, в европейском костюме, а за ним плелась жена в обязательном платке и длинном бархатном платье зеленого или синего цвета, надетом на разрисованные вышитые шальвары, которая в обеих руках несла чемоданы или узлы, а за них грязноватыми ручонками держались ребятишки. Мужик шел как бай, размахивал руками и вел жену на регистрацию и на посадку в самолет. Казахи всегда были демократичнее и мы не замечали такого гендерно-мужского преимущества.

2) Город и люди. Город был основан в 19-ом веке генералом Столетовым как форпост Российской Армии против туркменских кочевников и для завоевательных походов против Бухарского и Хивинского ханств. Только после строительства Закаспийской железной дороги и создания паромного сообщения с Баку, этот маленький городок, заселенный русскими военными и чиновниками, стал расти, превращаясь в значительный транспортный узел. Второе рождение город приобрел во время Отечественной Войны, когда на основе эвакуированного из Туапсе оборудования за короткий срок (осень 1942 – весна 1943годы) был построен Красноводский НПЗ.
Сам город был небольшим (немного больше 50 тыс. жителей) и состоял из двух частей, центра, а за небольшим перевалом располагались Красноводские Черемушки. В центре были здания обкома, ДК "Нефтяник", гостиница, дореволюционное здание железнодорожного вокзала, небольшая набережная, несколько домов постройки 50-х годов в стиле сталинского псевдоклассицизма, несколько коттеджей для руководства области и завода, кинотеатр, музей 26-ти Бакинских комиссаров, конечно базар, а остальные домики - по типу мазанок. Преимущественный цвет города – белый, за исключением некоторых специальных вкраплений, как ДК, обком и т.д. Черемушки за перевалом представляли собой безликую массу домов, в основном, из силикатного кирпича с практическим отсутствием растительности. Внутри жилых кварталов вкапывались тындыры, в которых пекли лепешки. Среди квартальной пыли сидела туркменка или казашка, задирая платье, она формировала кусок теста, шлепая им по своей голой ноге или по шальварам, а затем быстро опускала ее на стенку печи.
Основные деревья в городе – это среднеазиатские вязы – карагачи, которым не страшна была жара, и не нужен был полив, так как воду давали два раза в день, утром и вечером, на два часа. Работал опреснитель, но опресненной воды не хватало, ее смешивали со скважинной соленой водой, поэтому вкус красноводского чая может запомниться на всю жизнь. По городу стояли газировочные старинные аппараты с колбами, наполненными сиропом, и с которыми управлялись либо женщины, либо мужики-азербайджанцы, наливая вручную газировку в стаканы или в пол-литровые пивные кружки. Поэтому интересно было наблюдать за туркменками, одетыми в полную свою амуницию, как она, выпив две пол-литровых кружки газировки, потом тщательно утиралась своим платком. Как мылись эти стаканы и кружки, и вообще вся посуда в общепите, а, особенно, в пивнушках – понятно, никаких реальных санитарных норм там не существовало. Я сам испытал это на себе, когда случилась и со мной такая беда, зайдя уже домой полностью "зеленым" после перелета с посадками в Мангышлаке и Астрахани, поймав где-то "бациллу". Местный народ всегда говорил, что надо проводить дезинфекцию организма обыкновенной водкой, но как ее выполнять в жару, непостижимо.
По рассказу друга нашей семьи, бывшего директора Красноводского нефтеперерабатывающего завода, то когда он в 1952 году прибыл на новое место службы, город представлял собой удручающие состояние. Внутри города была гора, так на нее поднимались местные жители-туркмены с кувшинами для омовения, и от этого места всегда омерзительно даже не пахло, а воняло. И первым делом он дал задание, чтобы гору эту облили мазутом, а запах мазута во сто крат приятнее запаха туалетных дел. И вообще у туркмен в ту пору был заведен порядок, что такими делами можно заниматься прямо на улице, для этого необходимо лишь туркменке, например, накрыть голову платьем, она никого не видит, а что ее другие видят – ей по барабану, она спокойно исполняет таким образом свои физиологические потребности. При получении новой квартиры, когда национальных кадров стали переселять в дома, то первым делом получатель жилья вбивал три гвоздя в стену, а потом втаскивал всю свою юрту туда со своими коврами и скарбом.
Потом уже в 90-х годах после распада Союза русских жителей начали выкидывать из насиженных квартир, стали заводить уголовные дела на руководителей завода, начальников цехов, принуждая их покинуть город, которому была отдана жизнь. Но, это было потом. А пока "оккупанты" строили Дворцы Культуры, больницы, жилье и эксплуатировали только оборудование нефтеперерабатывающего завода, нефтебазы, порта, железнодорожной станции, прививая европейскую культуру туркменскому народу, выводя его из племенной зависимости.
Русские люди Красноводска, в большинстве своем, из-за отдаленности от метрополии, показались нам удивительно щедрыми, общительными, добродушными и удивительно быстро откликались на все вопросы. Не было тогда национальной вражды, но нам показалось, что все кланы (русские, азербайджанцы, казахи, туркмены) жили раздельно, на некоторой отдаленности друг от друга. Хотя было видно, как при встрече в магазинах, на улице, на базаре очень спокойно разговаривают друг с другом люди разных национальностей. Интересно, что многие русские вели речь с бакинским акцентом.
70 лет совместного пребывания туркменского народа совместно с русским не позволило сближению элит. Первым человеком в республике, области, городе всегда был туркменский национальный кадр, а вторым секретарем ЦК республики, или обкома, или райкома, то же и по исполнительной власти, назначался коммунист обязательно русского происхождения. Коммунисты они были одной партии, но менталитет у них значительно различался. Кроме того, первый был под неусыпным надзором и партийным контролем второго. При этом, когда национал переезжал из низкоразрядного кабинета в главный, то с ним случалась полная метаморфоза. Из раболепствующего, как принято на востоке, чиновника или партийного работника, он сразу превращался в главенствующего на своем месте, которому все были должны. Все были обязаны приносить ему решения, которые он только утверждал, все должны были давать ему подношения разных видов, а он царствовал согласно байским традициям. И только русский "второй", зная всю изнанку восточной жизни, портил ему "кровь", наставляя временами на путь истинный. Но, когда произошел распад Союза, тогда взыграли долго хранимые в душе националистические чувства, которые некому уже было направлять в определенное русло, появился Туркменбаши в полном обличье со своей "Рухнамой", памятники с позолотой, величавые речи с полным набором лести и угроз. Даже в советское время в отдаленных и так называемых "колхозах", председатели коллективов были вполне сложившимися баями, которые нещадно эксплуатировали своих рабов-колхозников, работающих на свою выгоду, а затем взятки шли в центр другим хозяевам жизни. Такой социализм был присущ практически всем среднеазиатским республикам. Надо лишь заметить, что вооруженных конфликтов на территории Туркменистана в период 90-х годов не наблюдалось, там пошли по тихому варианту, а Большой Брат в то время занимался своими делами, вот и остались на окраине Союза множество обездоленных людей, которые сами и по своему усмотрению решали свои проблемы. Кто решил, кто не решил, расставаясь с чувством Родины. Бывал там и Медведев судя по фотографиям в аэропорту Туркменбаши, бывшего Красноводска. Туркмения и остается полностью закрытой страной для внешнего мира, поэтому сложно сейчас сказать, как обстоят дела в Красноводске. Но, по фотографиям и гуглевским картам есть заметные изменения, это и новые дома, гостиницы, набережная с пальмами, построенные на нефтяные и газовые деньги. Много там, видимо, и "пыли в глаза" для иностранцев, которые работают на реконструированном НПЗ, так как Туркменистан остается крайне бедной страной с минимумом информации на внешнюю сторону.

3)Нефтеперерабатывающий завод. Завод расположен направо со съезда с горы по дороге из аэропорта. Направления он был топливного, находились в нем старинные АВТ с еще с некоторым американским приборным оформлением где-то конца 30-годов, присутствовал каталитический крекинг, коксовая установка и французская прокалка. Нашей областью было производство моющих средств, а конкретнее перевод на непрерывный режим процесса сульфирования додецилбензола совместно высшими спиртами, который находился в крайне запущенном состоянии и управлялся дедовскими способами. На этом с техническим описанием заканчиваю, так как все изложено в соответствующей литературе. С другой стороны, на настоящее время завод полностью реконструирован и нашей установки сейчас нет в помине.
Договорные документы мы сделали достаточно быстро, налаживанию отношений с сотрудниками завода помогло знакомство с бывшим руководством завода, остальное было в наших руках. И это тоже нами довольно скоро, по красноводским понятиям, было выполнено, отправлено оборудование на завод, получено авторское свидетельство, через год сделан монтаж, и мой коллега и друг АМЗ притупил к наладке системы.
Жизнь на заводе в то время шла неспешным порядком, не было такой торопливости и суетливости на аналогичных заводах метрополии, всегда у них существовали проблемы с сырьем, планами по переработке, начальство очень редко получало причитающиеся (или скорее не причитающиеся) квартально-месячные премии. Поэтому пришлось немало взбадривать руководство завода, чтобы они обратили на нас внимание, хотя им тоже было это необходимо, и не только для отчетов по внедрению новой техники, а в техническом плане совершенствования технологии. Наконец, вопрос был решен. Целую неделю мы с взятым для помощи сотрудником А, с самого утра до позднего вечера при 40-45 градусной жаре проводили надзор за монтажом и сами кое-что делали своими руками. А начальник цеха Д, очень хороший парень, не думал, что мы с монтажниками так быстро управимся и выдал нам типа премии на отдых в заводскую турбазу на Авазе. Сотрудник мой А, разведенный парень, который в свободное время вязал спицами шерстяные вещички, познакомился в теплых водах Каспийского моря с одной дамой, которая ему очень понравилась, а поэтому спрашивал у меня совета, что ему делать со всем этим. В конце концов, он так и остался в Красноводске, по прошествии многого времени я не знаю доподлинно, где он теперь, может быть в Волгодонске. Но, я оказался косвенным соучастником того, как наша контора потеряла в одночасье ценного кадра, хотя некоторое время следил за системой, работая в цехе КИП завода.
Национальных кадров в ту пору на заводе было немного. Помнится, как один из замов главного инженера говорил, что "надо дырочка сделать здесь", а пожилой старший оператор на нашей установке, сидя в положенной тюбетейке и пиалой в руках, всегда твердил, что надо отдохнуть нам и выпить зеленого чая, а работа никуда не убежит. Максимум, что давали туркменским кадрам выполнять, это копка земли, а опалубку, залив бетона делали уже рабочие других национальностей. Не хотели туркмены работать на производстве, занимались другими своими делами.
Трудно было и АМЗ научить операторов, даже русских, работать по-новому. Любой элементарный сбой приводил их в транс. Взаимосвязанная трехконтурная система сначала трудно ими воспринималась и не поддавалась им для управления. Помню, что нам тоже поначалу приходилось туго, и тогда АМЗ вставал рядом с пультом и долгими часами с помощью своей большой технической эрудиции и колоссальной интуиции успокаивал стрелки приборов, приговаривая мне, чтобы я не трогал выбранные настройки. Было у него, у АМЗ что-то, которое не только воздействовало на технику, но и на людей, которые гораздо сложнее технических устройств, но некоторые его манипуляции работали, давали облегчение, или наоборот, но воздействие всегда бывало. Временами, как и у любой техники, бывали сбои, тогда они нас вызывали и ждали АМЗ как бога. Спустя время рассчитан был и экономический эффект, трудно было определить только тот показатель, по которому бы наше министерство бы не наложило свою "лапу" и повысило бы требования к заводу. С этими проблемами мы совместно с заводчанами достойно справились и несколько лет имели определенную личную выгоду (и заводчане тоже), а контора наша тоже достойно отчиталась.

4) Гостиницы. Центральная гостиница с виду казалась неплохой, но для проживания сносным был только второй этаж, на остальных этажах находиться было невозможно даже для нас командировочных людей, полное отсутствие воды, душа – все это доставало массу неудобств. Неплохо мы обитались в так называемой "французской" заводской гостинице, представляющей собой двухкомнатную квартиру, куда заселялись командировочные на завод. Когда там не было мест, то приходилось селиться в заводское общежитие, на дверях комнат которых практически не было запоров, а двери закрывались на веревочки, это было – класс! В том общежитии проживали несколько месяцев сварщики и монтажники с нашего завода Петрова, которые варили обечайки коксовых камер. Они были - очень своеобразные ребята, а когда, узнав, что мы из Волгограда, то все время хотели нам чем-нибудь помочь. Сварные с завода Петрова относились к очень квалифицированному рабочему персоналу, имели соответствующие допуски и категории, хотя некоторые были полностью неграмотны, а один из них не умел ни читать, ни писать. Однажды он пришел и попросил написать письмо дочери. Я написал, что здравствуй дочь, живу я хорошо и у меня все в порядке, а сначала перечислил приветы и все. Сказав "большое спасибо", он ушел. Сварные получали деньги один раз в месяц, быстро их пропивали и проедали, а затем отправлялись на море ловить бычков. Однажды со мной и в этом общежитии был один из наших слесарей, язвенник, но водочку очень любил, от меня он прятал бутылки, я их находил, выливал, так и жили, но утром на работе он просил меня покрутить маленькие винты, потому что тряслись руки.
Из французской "гостиницы" просто было ходить на работу, не надо было ждать автобус, небольшой переход через перевал и через минут 20-30 похода - ты у входа в заводскую проходную.
В гостинице всегда знакомились с массой народа, командируемой на завод, в основном, разговаривали о житье-бытье в наших городах, одинаковых проблемах, недостатках в жизни. Однажды одна семейная пара из Ферганы, увидев, что мы с АМЗ накупили новозеландской баранины, рассказали нам свой рецепт приготовления ферганского плова с "ханским" длинным рисом, о котором мы могли только мечтать. Тогда АМЗ договорился с одной продавщицей-казашкой, которая нам достала этот продукт. Уже почти три десятка лет рецепт этот пользуется в семье у нас почетом. Другой сосед от скуки каждый день пытался сыграть со мной в преферанс, хотя бы на копеечку. По телевизору было две программы, а часто он был поломан, а по радио целый день пели акыны свои тягучие однотонные песни. Народ рассказывал, как однажды в национальной телепередаче в прямом эфире один из таких акынов вошел в транс и свалился со стула, на котором он сидел со скрещенными ногами и с музыкальным инструментом с натянутой одной струной. После небольшого затемнения, прямой зфир показал этого музыканта сидящим уже на ковре и на полу, где ему ничего не угрожало. Другими видами культурной программы – это были прогулки по городу, в кинотеатр и конечно на базар. Можно было и половить рыбку , например, в канале, идущим к опреснителю. У местных возможны были и другие культурные поездки как например на охоту или рыбалку в район Кара-Бугаза, или в заповедные места на море, где жили и живут фламинго.

5) Живность. Мухи были везде, в магазинах, общепите, на установке на заводе, в супе, компоте. Выпиваешь стакан, а на дне - дополнительное мясо мушиное. Везде в общественных местах висели клейкие ленты, облепленные мухами. В гостинице заводской были еще и муравьи, которые проложили дорогу и спокойно по ней ходили. Хозяйка гостиницы, бабка, которая жила рядом в доме все время наблюдала за проживающими там людьми. Так она наложила дуста на кухне для муравьев, на которых он не действовал, он спокойно продавался, несмотря на очень давнишний запрет использования и продажи, долго доходила информация к южным границам Союза.
По вечерам на набережной летало огромное число летучих мышей. А днем по улицам расхаживали огромные собаки с большими головами, вечно голодные и крайне добродушные, что шло вразрез с их размерами. Мы еще шутили, что своей доброй душой собаки эти напоминают тех людей русского происхождения, которые живут в этом городе.

6) Базар. Рынок был похож на восточные базары, но не очень, не было в нем того восточного шарма, который присущ таким местам, бедновато там было. Хотя присутствовали там туркмены в папахах, лежали горы дынь и арбузов, взращенных поливом соленой водой и семечками, закладываемыми в срезанный саксаул для быстрого пророста и подпитки влагой из этого биологического насоса. Привозили ярко-желтую морковь, картофель. Летом и зимой было очень много винограда, гранатов, яблок, груш, орехов. Продавалась различная трава и пряности. Около мешка с зеленым нюхательным табаком сидел старый туркмен в папахе и предлагал всем понюхать табаку для улучшения зрения. Одна из моих экономистов даже попробовала это средство, потом до вечера не могла придти в себя от его действия. Была там небольшая харчевня, варили очень вкусный суп "пити", неплохие там были вещи из баранины. Про шашлык вопрос особый и только благодаря моему коллеге АМЗ, который на своем родном языке мог договориться с азербайджанцем - шашлычником, тогда мы были твердо уверены в правильности приготовленного продукта. В любом другом случае можно было нарваться на неприятность. Ходили в городе рассказы про шашлычников, про собачек, из которых приготавливалась эта еда. Даже однажды, рассказывали, что одного из таких бизнесменов судили, а он в оправданье своего совершенного действа и благодаря своей темности заявил на суде, что нормальных граждан он не кормил собачьим продуктом, а только пьяных офицеров. За эти слова его и приговорили к повышенному сроку.

7) Магазины. Во всех магазинах, продуктовых или промтоварных, была масса вещей или продуктов, о которых мы в России в 80-е годы уже забыли. Когда наша женская половина отдела узнала об этом, то стала проситься в туркменские командировки, чтобы сочетать работу с приятным и полезным для своих семей. Еще дома они заготавливали мешки для посылок, чтобы там, в Красноводске накупить различных тряпок и отправить их мешками по почте.
В продуктовых магазинах была в изобилии колбаса, огромные туши новозеландской баранины, которую местные мусульмане не брали, считая их каким-то скрещением со свиньей, куры, утки, молоко, сметана, творог, преимущественно из порошка, различные консервы и т.д, что давно пропало с наших обедневших прилавков. Вино-водочные продукты были среднеазиатского производства, если вина, то только крепленные, марочные, узбекские, не умели они из сладчайшего винограда делать сухие вина, или не любили. Были портвейны, мадеры, вкус у которых был на много голов выше нашего российского пойла.

8) Аваза. Недалеко от города на море, а не на заливе, это было чудесное место с удивительно чистым песком чуть зеленоватой и прозрачной морской водой, куда по воскресным дням красноводский народ направлял свои стопы для отдыха. Если вначале июня вода была немного холодноватая, какие-то течения не давали возможности ее прогреву и, несмотря на общую температуру воздуха не менее 30 градусов, то потом в середине лета теплота самой воды достигала уже тоже 30 градусов. В этом месте происходили съемки "Белого солнца пустыни", не брезговал и Сокуров пляжем Авазы, снимая там свои фильмы. На берегу были расположены турбазы, жарились шашлыки из осетрины, отдыхать там было хорошо, несмотря на некоторые неудобства. В море Каспийском водятся тюлени, и по рассказу одного из командировочных, когда он выплыл в море, на него напал самец тюлений, приняв за соперника, и уже практически на берегу его покусал. Мужик испытал достаточный шок, обратился к врачу, благо, что на турбазе нашелся врач-туркмен. Врач, осмотрел укушенного мужика, заметил с достаточным туркменским акцентом, что тюлень зубы никогда не чистит, и прописал ему серию уколов по полной программе от бешенства, которую он закончил у себя дома, в Уфе.

9) УФРА. Расшифровывается как укрепленный форт российской армии, находится недалеко от города и там расположена нефтебаза (хотя по некоторым данным это топонимика, и смысл несколько иной). Приехали мы туда ради общего интереса, посмотрели этот небольшой поселочек с магазином, дома, стоящие на пропитанной нефтью земле, людей, в крайней бедности, живущих в этих домах-мазанках, посмотрели на полное отсутствие растительности, посмотрели и уехали.

10) Порт. Были мы там только в связи с паромной переправой в Баку или обратно, приезжали туда за билетами, которые считалось очень трудно достать, не купить, а, именно, достать. Всегда паромная переправа была загружена, а для нас это был один из шансов добраться до Баку или до Красноводска, потому что некоторое время прямого сообщения с Красноводском не было и приходилось летать через столицу Азербайджана. Для АМЗ полет в Баку и потом прогулка по городу доставляли истинное удовольствие. Пареньку из Нахичивани пришлось несколько лет проучиться в Нефтяном институте, а потом приехать молодым специалистом на ТЭЦ-2, Волгоград, с практическим минимумом русского языка, стать здесь, в России, прекрасным специалистом, жениться, создать отличную семью и воспитать детей. По прилету в Баку АМЗ устраивал мне экскурсию по городу, по набережной, видел я и старый город с Девичьей башней, поднимались на гору, в парк, откуда видна вся панорама города. Конечно, можно было улетать из Баку в Красноводск и на самолете, что мы делали много раз за три года, но паромом было интереснее, ночь – и ты на другом берегу моря. Авиаперелеты через море тоже были сопряжены с большими трудностями, если, даже достанешь билет на соответствующий рейс, то это не значит, что улетишь. Огромная толпа страждущих местных жителей с гортанными голосами оттесняет тебя от посадки, есть у них билеты или нет – никого это не интересует, только потом лишь тебе говорят, что улетите потом на следующем самолете. Это – восток и порядки здесь свои!
Однажды АМЗ с коллегой Т после проделанной работы не могли никак покинуть Красноводск, то ли отменен был прямой рейс, то ли какая-то была другая невзгода, не помню. Отчаявшись от безвыходности положения, АМЗ узнал самую знаменитую фамилию в Красноводске и позвонил в паромную билетную кассу, представился "Курбановым" и заказал два билета на паром. Кассир смиренным голосом утвердительно сказал, что бронирует два билета и приезжайте за ними, тогда они отправились в порт и коллега Т выкупила благополучно эти злосчастные билеты, ребята переплыли море, а затем из Баку прилетели домой.
11) Заключение. Прошло уже много лет, утекло много воды, даже той, солоноватой, красноводской. Вот и вспоминаешь отдельные моменты в жизни, лица друзей, коллег, знакомых, некоторых уже нет в этой жизни, а воспоминания остаются. Жизнь все равно продолжается.




А.Э.Шорнинг. Жизнеописание от внука

 

1. Детство. Отрочество. Братья. Сестры

 

Дед мой, Анатолий Эдуардович Шорнинг родился 13 февраля 1891года (по старому стилю) в Шадринске в семье Эдуарда Кондратовича Шорнинга, жившего с женой Раисой Герасимовной в знаменитом доме с мезонином, служившем зданием  вольной аптеки, провизором которой был отец Эдуарда знаменитый горожанин Конрад Иоганович Шорнинг.

Анатолий был вторым сыном в семье, а первенцем, родившимся 2 мая 1882 года, стал брат моего деда Георгий. Через некоторое время появился на свет младший брат деда, Александр, родившийся 15 мая 1893 года, а потом и дочь Елизавета, или как ее звали в семье Эльза, которая родилась 3 сентября 1895 года. Чуть позже родилась и дочь Елена, которая скоропостижно умерла в 20-х годах. Данных по ее жизни в Шадринске и смерти у меня отсутствуют.

Семья была очень дружная, до самой смерти они дружили, дед мой, брат Александр и сестра Эльза. Ездили друг к другу в гости, общались письмами, рассказывали о своей жизни , делились всеми новостями несмотря на все перипетии жизни, которые  неоднократно случались у них. Очень горевали по поводу гибели старшего брата , которого в Новочеркасске застрелила  по ревности взбалмошная казачка. Комментарии про убийство старшего брата  в отдельном комментарии.

Дед мой в детстве по рассказам родных был редкостным шалуном. Может быть, его на разные рода шалости подбивал старший брат. Вполне возможно, но и дед Шура, младший брат,  рассказывал, что Горя и Тося младшего брата Шурку, по малости лет последнего,  не часто пускали в общую компанию по проделкам. Сестру Эльзу, тоже в проделки не брали, она с детства была очень серьезным ребенком, а потом стала тоже очень серьезной женщиной со строгими нравами, недаром что стала учительницей. До глубокой старости младший брат и сестра относились к деду моему как к старшему с благоговейным чинопочитанием, раз Толя сказал вот так, значит так и надо. Но, не только шалостями занимались братья, Горя с Толей с помощью купленного фотоаппарата запечатлевали на стеклянных фотопластинках виды Шадринска, себя, семью, друзей-приятелей, а потом проявляли эти пластинки, делясь впечатлениями. Я думаю, что они достаточно серьезно обследовали не только улицы старого Шадринска, но и его окрестности. Был у них и диаскоп, с помощью которого дети разглядывали виды городов и прочие картинки.

      Некоторое время семья жила в Верхотурье, куда по служебной необходимости был послан Эдуард Кондратович.

Знаю, что Анатолий и Александр всегда и до глубокой старости были очень любознательными людьми. Однажды, в 60-х годах 20-ого века, будучи в одной из совместных поездок по Волге то ли  в Горьком, то ли в Ярославле, они забрели в одно место и немного заблудились. А так, как они, братья, были очень подслеповатыми, то всегда у каждого в кармане было по театральному бинокличку.  Они, естественно, вытащили свои оптические принадлежности и стали обозревать окрестности для практического выхода к более-менее знакомым местам. Откуда они знали, что здесь нельзя так все тщательно разглядывать и что здесь было какое-то военно-секретное предприятие, они просто не понимали, куда они зашли. Подошедший к ним милиционер, подумав, что старички-пенсионеры, а может быть даже иностранные шпионы, зачем-то фотографируют вверенный ему военный объект, стал к ним придираться и решил их провести в "органы", чтобы провести дознание. С трудом деды "отмазались" от этого представителя "органов", представив ему маленькие бинокли, и попросили показать дорогу и чуть не опоздали на теплоход.

Семья была не только дружная, но и дисциплинированная, сказывалось присутствие дедушки Конрада, который был очень суровым человеком и, видимо, пуританских взглядов, хотя проведение в его доме любительских спектаклей и дружба с проезжающими актерами, с ссыльными, в том числе с автором "Дубинушки" Ольхиным А.А. не вкладывается в общий портрет родоначальника.

 Едой командовала Раиса Герасимовна, но и бабушка Вильгельмина также принимала участие, так умерла она в начале века. Питались простой пищей без разносолов, щи, каша, отварное мясо, но почему-то в ходу у них не было никогда ни лука, ни чеснока. Что дед Анатолий, что Александр или Эльза не могли есть блюда с луком. Если приезжал дед Шура, то всегда говорил моей бабушке:  Верочка, дай я сам очень мелко лук нарежу! И настригал его  близорукими глазами на  такие мелкие кусочки, которые нам было так не нарезать или выбирал лук из тарелки. Деда моего даже ленинградская блокада не привела к поеданию лука, к старости он как-то проще стал к этому относится, но съев блюдо, салат, например, с луком, ему было очень неприятно на душе, хотя он понимал  необходимость получения такого рода витаминов. Почему у них так привелось, никто из дедов мне объяснить не смог. Наверно, традиция у них была такая. Что еще не любил мой дед с детства, это пироги с рыбой, но не любил – это неправильно. Он не любил пироги, в которых могли бы быть рыбьи кости, так как, он их не видел из-за близорукости. Рассказывал, что однажды в Вологде, его кормила тетка по его маминой линии, пирогом с рыбой по вологодски.  Это берется тесто, в которое закладывается рыбина и потом все запекается. Затем пирог вытаскивается из печи, верхняя часть снимается и съедается всеми присутствующими, а потом народ приступает к разбору средней части, т.е. самой рыбы, вытаскиваются кости, различные внутренности, таким образом  съедается сама рыба или правильнее рыбье мясо и некоторые  съедобные внутренности. К последнему  этапу съедения пирога относится поглощение нижнего куска теста. Так вот, когда моя бабушка пекла пироги с рыбой, то она очень тщательно следила  за требованиями Тоси.

За два года до смерти дед посетил Свердловск, а затем его камышловские родственники отвезли в Шадринск, в котором он не был с детских годов. Они постарались, что бы он вспомнил детские года, провели по улицам и площадям уже нового для деда города, хотя многое и сохранилось.

Поражала меня всегда досужесть моих дедов, что Анатолия, что Александра, видел это я и у Эльзы. Они всегда с особой тщательностью рассматривали какое-нибудь дело. Только дед Шура обладал очень мягким нравом, рассказывал анекдоты, шутил и был очень покладистым. Дед же Анатолий как и тетя Эльза имели более суровый нрав, особенно, тетя Эльза. Шутить с ними можно было только в определенное время, когда они не были заняты своими делами. Родители  дедов моих довольно правильно рассмотрели их наклонности и направили детей на путь истинный, т.е. после окончания начальной школы, деда за техническую сметку как и брата его Георгия послали в Пермь, в реальное училище. Александр же, кончив гимназию, поступил в Казанский университет на медицинский факультет, но из-за 1-ой мировой войны его не окончил, был на фронте в качестве фельдшера, но потом медицину пришлось бросить, началась революция и другие проблемы. Сестра Эльза по стопам матери стала учительницей и прожила всю свою жизнь Камышлове, где перед революцией работал ее отец.

В Перми дед Анатолий жил у своей тетки Виктории, или Виты как звали ее в семье. Я тоже  лично в 50-х годах прошлого столетия  знал родную тетку Викторию,  сестру Эдуарда, отца деда, которая была  в ту пору маленькой согбенной бабусей, лет было ей около 90. Она по-прежнему жила в Перми в очень старом доме, возраст которого был намного старше ее самой. Вот такая связь времен, что я знал и видел дочь Конрада и сестру Эдуарда. Жила она очень бедно, а  дед  при удобном случае, бывая в Молотове-Перми,  всегда заносил ей деньги или посылал ей переводы из Краснокамска.

 

 

        2.Учеба в Петербурге. Первые годы работы. Свадьба. 20-е годы

 

Дед Анатолий в 1909 или 1910 году после окончания реального училища в Перми поступил в Петербургский Политехнический институт имени, как в ту пору назывался он, императора Петра Великого на механический факультет. В 1915  он его окончил, диплом утвержденного образца он так и не получил, а имел  свидетельство о том, что он окончил полный курс института и утвержден в звании инженера-механика с правом на производство в чин 10 класса при определении на государственную службу на штатную должность техника. Свидетельство сие, как написано в этой бумаге, будет заменено дипломом, когда его изготовят. Тут подошли времена 1-ой мировой войны, затем революция, так и осталось в сохранившихся бумагах деда это временное свидетельство (даже копия) за №723 от 15 мая 1915 года, подписанное деканом технического отделения А.Радцигом.

Дипломным проектом у него была разработка какой-то специальной паровой машины на огромном количестве листов более 15 штук с разрисовкой всевозможных мелких узлов, а также большой пояснительной запиской, записанной мелким убористым почерком. Причем, сначала все чертежи создавались карандашом, а потом обводилось все это настоящей тушью. После обводки тушью нарисованных линий, ватман сох, а потом карандашная подоснова смывалась водой до полного уничтожения карандаша. Мокрый лист ватмана растягивался на чертежном столе и в таком виде также сох несколько дней и затем предоставлялся преподавателю для окончательной оценки. Можно ли сейчас представить этот адский труд студентов, а также качество ватмана, туши, карандаша? На ватманской бумаге у студентов, которые они представляли преподавателям,  оставались после этих манипуляций четкий рисунок с линиями туши различной толщины. Конечно, дед рассказывал, что бывали случаи и частенько, когда нечаянно рейсфедер с тушью заезжал на неположенное место и  портился окончательный вид чертежа, но студенты и здесь по-разному решали эти возникающие проблемы. Дома чертить было невозможно, поэтому в  институте были специально оборудованы классы, в которых имелись чертежные принадлежности, стояли чертежные столы и кульманы, но надо было во - время занимать свободное рабочее место, поэтому студентам приходилось чертить  даже по ночам. Нам, советским студентам это тоже знакомо, но такие жесткие требования к чертежам никогда не предъявлялись, а многим, кому я рассказывал про учебу деда, удивлялись всему этому и не безосновательно, особенно про смыв водой. В наше советское время даже использование стиральной резинки на отечественном, так называемом ватмане,  временами приводило к печальным результатам. Дед впоследствии мне рассказывал, как истинный специалист бумажного дела, о тонкости технологии получения целлюлозы из тряпичного сырья и затем производства такой ватманской бумаги. Параллельно он говорил и о получении специального пергамента также из тряпичного сырья. И как-то ему в начале 50-х годов в Краснокамск привезли рулон такого пергамента, причем из последней выпущенной партии, так этот рулон у нас просуществовал практически 50 лет с постоянным использованием для домашних нужд (сейчас дома есть обрывки этого рулона). Вот такое небольшое отступление от заданной темы по поводу упрощения многих известных технологий. Хотя для  нашего времени, связанного  с переходом на электронные носители,  все эти перечисленные проблемы совсем не существенные и бумага для этих целей такого качества не нужна, хотя для специальных вопросов актуальность всегда имеется.

Практически после начала учения деда в Петербурге в семье произошло страшное событие. Учеба для получения высшего образования была платной, кроме учебы надо было платить за квартиру, а также как-то питаться. Семья была большой, поэтому согласно традициям, сначала учился старший сын, затем он помогал младшим братьям и сестрам. В 1912 году, в Новочеркасске, где после окончания института, старший брат  Георгий работал уже ассистентом на одной из кафедр института, одна девица, казачка по происхождению, убила его из-за ревности. Тогда деду Толе пришлось всерьез заняться подработкой, что очень не приветствовалось и возбранялось для студентов. Студенты должны были только учиться и не отвлекаться на разные мелочи, а что им как молодым людям надо было как-то жить, эти вопросы институтское начальство не волновало. Кроме того, работа на стороне могла повлиять на политические взгляды студентов, которые обязаны были чтить законы империи, и не заниматься разными непредосудительными вещами, а также труднее было определять их круг общения. Хотя, какое-то рациональное зерно в этом имелось, но, будучи свободолюбивыми натурами, студенты всегда находили себе приключения по различной тематике, вплоть до политических мыслей и дел. А институтские ограничения, в основном, влияли на беднейшую часть студенчества, которым надо было все время думать, как прокормить себя и выполнить учебную программу. Дед Анатолий подрабатывал в техническом бюро Балтийского судостроительного завода. Работу эту приходилось тщательно скрывать и, если проникали ненужные сведения о  работе на стороне, то надо было  оправдываться перед институтским начальством. До исключения из института дело не дошло, институт дед окончил в допустимый срок и получил желанную бумагу об окончании института. Поэтому, у него по трудовому списку первой записью является работа студента – практиканта на Балтийском заводе с 1911 года, на котором он пробыл вплоть до июня 1915 года, т.е. практически  весь курс учебы.

После завершения учебы дед остался на некоторое время до 1916 года работать на этом заводе инженером в шрапнельной мастерской. По работе на Балтийском заводе у него остались друзья, и с одним из которых, не помню фамилию, он часто переписывался, живя уже в Волгограде, и он как главный конструктор рассказывал в письмах о проектировании и строительстве новых кораблей, танкерах  и т.п

Потом дед временно, хотя и думал, что постоянно, вернулся на Урал, поближе к семье, и стал работать на Надеждинском заводе, название которого происходило по имени владелицы Богословского горного округа  Надежды Михайловны Половцевой. Завод с рабочим поселком Надеждинск находился на левом берегу реки Каквы около села Филькино, выплавлял стали, прокатывал рельсы  для  Сибирской железнодорожной магистрали. Поселок несколько раз переименовывался, и впоследствии стал знаменитым городом Серовым. Деду там что-то не очень понравилось, и он вернулся в этом же году в Петербург инженером на завод Бенца и Компании, проработал на нем до февраля 1917года. Я так понял (по отдаленным воспоминаниям), что когда, он был послан с поручениями на Сухонский целлюлозный завод, (целлюлоза была основой для пороха и шрапнельных снарядов), то там и познакомился с бабушкой Верой. По рассказам бабушки Веры, они с подружками часто засматривались на приезжавших из Питера  молодых людей. Причем, не только молодые инженеры, но и питерские рабочие, особенно они, одевались с присущим только им столичным блеском, и совсем не так, как в вологодской провинции. Питерские рабочие были особенными франтами, носили котелки, имели то ли модные галстуки, то ли бабочки, и всегда ходили с тросточками. С февраля-месяца дед уже постоянно устроился инженером по обработке снарядов на Сухонский Государственный целлюлозный завод, а  9 мая – они уже обвенчались в причте Николаевской Владычнослободской церкви. Запись об этом событии почему-то выполнена 9 июля 1917 года за № 73. Потом, посмотрев список всех церквей Вологды, нашел, что церковь называется оп имени святителя Николая Чудотворца во Владычной слободе, построена в 1669 году и расположена на улице Гоголя,108.

Молодые дед и бабушка выглядели очень красивыми на старинных фотографиях.

Потом скоро, 28 ноября 1918 года  у них родилась дочь, моя мать Кира Анатольевна.  Место рождения в ее паспорте записана  фабрика имени Свердлова, т.е. рабочий поселок при  бывшей целлюлозной фабрике  петербургского промышленника Н. Печаткина, основанная им в 1914 г.  В регионе была  также бумажная фабрика "Сокол". На сайте теперешнего города Сокол  очень подробно рассказано об истории этих фабрик, артиллерийского завода, лесопереработке, объединения рабочих поселков в один город и т.д. Поэтому, в настоящей записке не будем стращать историков, ведь имеются несколько версий по образованию этого очень интересного промышленного узла, в котором моим дедам вместе с их дочерью, моей мамой пришлось прожить вплоть до 1928 года.

 

       Дед Анатолий продолжал работать на Сухонском целлюлозном заводе, сначала помощником заведующего механической мастерской, затем заведующим, потом стал заведовать механическим отделом, далее паровым хозяйством фабрики. Переводили его на фабрику "Сокол" заведовать механическим отделом, а затем назначили главным  инженером механиком всех Сухонских целлюлозно-бумажных фабрик.

     Быт их также постепенно налаживался.. Со слов бабушки, ей помогала по хозяйству Фаля, взятая из деревни. Другая домработница, которая была у них, всегда просила – "Хлебала ты мне, хозяйка, хлёбала оставь".  Можно себе представить, как жили простые люди в вологодских деревнях. Молодые  Шорнинги познакомились со многими из тех, которые упомянуты в приведенной выше истории на сайте  города Сокол, дружили с Кармановыми, Гиллер, Краснораменскими, Кузнецовыми, Непениными -  всех не упомнишь, всплывают некоторые фамилии, я еще был недостаточно зрелым в то время, когда были живы мои деды, поэтому мне многое и не нужно было. Чета Шорнинг Анатолий Эдуардович со своей женой  Верой Николаевной и дочкой Кирой сами ходили в гости и  приглашали к себе.

В Печаткино часто устраивались любительские спектакли, играли пьесы Островского, Чехова и других, устраивали концерты.  Как-то в Волгоград приезжал их общий друг Борис Д., который до самой старости в послевоенное время играл в любительских спектаклях  в г. Доб-руш.

                    Приходила также бабушкина хорошая приятельница, внучка композитора Глинки, Мансветова, играла на купленном немецком кабинетном рояле, а также учила мать мою играть на нем. Помню, бабушка рассказывала, что дед очень, как Ленин, любил слушать "Апассионату"  в ее исполнении, дед и бабушка  всегда любили слушать классику, а сами на  рояле не играли. Дед мог, уже потом, когда у нас появилось пианино сыграть что-нибудь из Вертинского, например, про "пальцы, которые пахнут ладаном". Кира так и не преуспела в этом направлении. Вот поэтому мне деды вместе с матерью старались привить какое-то отношение к музыке. Сам я выучился четыре года в Краснокамской музыкальной школе, что-то умею, раньше больше. Сейчас люблю, в основном, слушать любую музыку от джаза и джазовых импровизаций   до классических жанров. Помню, что по радио дед всегда самозабвенно слушал фортепьянную музыку в исполнении Гилельса, а также  классические оркестровки. Рояль же кабинетный переезжал с дедами по всем городам, где он работал, пока не пропал в Соликамске  в1942-43годах, но пропал только для моих дедов, кто-то его ведь нашел и пользовался. Дополнительными воспоминаниями относительно Мансветовой у меня сохранилось и то, что долгое время после смерти бабушки Веры, мы дома пользовались черной тетрадкой с рукописными рецептами, записанными руками обеих подружек.

Бабушка моя, Вера Николаевна, в  девичестве Волкова, была из вологодских мещан, родители очень рано умерли, и воспитывала ее тетка Раиса, отчество не помню. Отец Волков Николай Павлович и мать Волкова Александра Петровна были не очень богатыми людьми. Но, какие-то деньги они тетке оставили, так бабушка Вера смогла окончить четыре класса вологодской гимназии. Она была очень грамотной в плане русского языка и образованной, много читала, всегда собирала свою библиотеку, многое, особенно книги, которые в военное время пропали,  остались только различные справочники, словари. С Краснокамска она вновь стала собирать библиотечку, стояла в длиннющих очередях за подписными изданиями. Любила многих отечественных и зарубежных классиков, а в последние годы, когда уже не вставала  с постели перечитывала томики Чехова по многу раз. Но, видимо, очень трудное детство и все лишения, которые она испытала на своем пути, все это очень сказалось на ее здоровье, особенно ее мучил с 20-х годов ревматизм. Посещала Евпаторию и принимала грязевые ванны, может быть, что-то и помогало. По ее рассказам, это семейное и, наверное, генетическое.

В Печаткино, на Сокол приезжал и жил вместе с ними младший брат деда Толи  -  дед  Шура. Там же на Вологодчине он познакомился со своей будущей женой тетей Галей, которая была его много моложе. Она была дочерью священника, и я помню, как об этом шепотом мои деды говорили. Там же, рядом в Вологде жил и брат бабушки Евгений, дядя Женя. Впоследствии он приехал в Краснокамск., там и умер, еще до моего рождения. Страдал он настоящей русской болезнью – алкоголизмом, о чем тоже при мне говорили вполголоса. А когда у нас с  бабушкой случались поездки в Пермь, то она всегда показывала мне его могилу, которая была очень близко расположена от железнодорожных путей. Так и знаю его я по двум вещам: по фотографии и по могиле на кладбище.